«…Из тысяч дорог

Раскрылась моя,

Свобода – мой рок

А бард её – я!..»

Вася нажал на плеере паузу и откинул голову, упёршись затылком в вагонное стекло. Он любил слушать музыку в метро – покачивание вагона, шум движения и музыка в наушниках создавали странное сочетание, убаюкивающее и что-то подсказывающее одновременно.

«Хорошая песня. И что запись концертная, тоже хорошо – играют классно, и зал хороший, – лениво шевелились Васины мысли. –  У группы хоть название было – «Чёрный кокаин», хотя про них ничто ничего не знает. А про автора песни вообще ничего не известно. Интересно, кто написал эту песню? Как его хоть звали-то?»

–      Одноглазый Волк, – раздался голос справа.

Вася открыл глаза.

Рядом с ним сидел мужчина лет пятидесяти, которого Вася мысленно почему-то сразу назвал «Дед». Обычный человек, мимо пройдёшь – не обернёшься. Только глаза привлекают внимание – пронизывающие и словно с искорками внутри.

–      Что? – спросил Вася.

–      Автора звали Одноглазый Волк, – повторил собеседник.

–      Он был рокер? – спросил Вася, невзирая на некоторую странность ситуации.

–      Не совсем, – ответил собеседник. – Он был скальд, древнескандинавский певец. Эта песня была написана в конце девятого века по современному летоисчислению.

–      Да ладно! – усмехнулся Вася.

–      Точно, – по-прежнему спокойно сказал собеседник, и Вася начал чувствовать раздражение.

–      Гонишь, дед!

–      Гнать нужно бесов от себя, и самый страшный из них – бес беспамятства, – неясно к чему сказал собеседник. – «Сквозь каменный лес я шёл столько дней, что больше окрест не видел камней. Я понял урок под крик воронья – свобода мой рок, а бард её – я». Эта песня?

Вася моргнул. Когда он слушал начало песни, он ещё не закрыл глаза, и точно помнил, что рядом с ним никого не было. Да и музыка из наушников вряд ли была бы слышна соседу, особенно в шуме поезда.

–      Эта… – изумленно сказал Вася.

–      Песня называется «Баллада о каменном лесе», – так же спокойно продолжал собеседник. –  У неё долгая история, в Скандинавии её кое-где до сих пор пересказывают.

Дед зажмурился, глядя куда-то вдаль под закрытыми веками.

–      Было так: однажды девушка Ингрид по прозвищу Молоко Оленихи полюбила викинга по имени Ульф по прозвищу Одноглазый Волк. Викинг не обращал на девушку внимания, и даже иногда подшучивал по поводу неразделённой страсти. И вот, после очередной колкости взбешенная Молоко Оленихи отправилась к старой шаманке Торе по прозвищу Жирная Змея, что жила на Дальнем Мысе, просить о помощи. Молоко Оленихи знала, что Жирная Змея водит дружбу с тёмными силами но, невзирая ни на что, хотела, чтобы Одноглазый Волк взял её в жёны любой ценой.

Дед помолчал несколько секунд, Вася в это время вытащил наушники и сунул плеер в карман.

–      Жирная Змея словно заранее ждала прихода девушки, – продолжил Дед, не открывая глаза. – Она дала какое-то зелье, которое, по её словам, сможет приворожить Одноглазого Волка. И в качестве платы поставила следующее условие: ей достанется то, что есть у Одноглазого Волка, но чего нет на его теле.  Грех за всё содеянное будет на девушке.

–      Молоко Оленихи согласилась. На пиру по поводу прихода весны она, одетая в свои лучше наряды поднесла Одноглазому Волку рог с пивом, в который перед этим влила ведьмино снадобье. Одноглазый Волк увидел нарядную девушку со стальным взглядом, рассмеялся, но взял рог и выпил пиво.

Дед снова помолчал. Казалось, он вспоминал что-то, что не хочет вспоминать.

–      Как плату по договору Жирная Змея получила душу Одноглазого Волка, снова заговорил Дед. – Молоко Оленихи вышла замуж за своего любимого, но Одноглазого Волка словно подменили – он стал совсем злым и язвительным, и Молоко Оленихи была уже не рада тому, что её желание исполнилось.

–      Через два месяца после свадьбы Одноглазому Волку приснился сон, в котором он увидел, как всё произошло. На следующее же утро он собрался и отправился на Дальний Мыс, где жила Жирная Змея.

Поезд подходил к станции. В окнах заскользили фонари на стенах тоннеля, и их свет почему-то добавил происходящему в вагоне оттенок совершенной нереальности.

–      Рассказывают, что ведьма заколдовала дорогу, и Одноглазый Волк долго шёл то через ледяные горы, то через мутные болота, то через овраги, кишащие странными и страшными тварями, – говорил Дед, и его голос причудливо вплетался в замедляющийся шум движения. – Когда он почти дошёл до дома Жирной Змеи, оказался в странном каменном лесу, в котором не было ни птиц, ни зверей – только вороны, не шёл дождь и не дул ветер – только пробирал гнилой холод, и не было ни дня, ни ночи – только изгибались каменные деревья без листьев и сверху стелился тусклый туман. Этот каменный лес был самым последним препятствием, но и самым опасным – Одноглазый Волк уже не боялся никого и ничего, но в этом месте почувствовал, что начинает сходить с ума.

–      Чтобы отвлечься от мыслей и чем-то занять себя, он начал придумывать песню о том, что видит вокруг – похожие песни иногда пели скальды. Песня помогла Одноглазому Волку сохранить разум все те дни, которые он, сопровождаемый вороньими криками, блуждал среди уродливых каменных деревьев под давящим на голову туманом. В конце концов он нашёл Жирную Змею, отнял у неё свою душу и благополучно вернулся домой.

Вася моргнул и взглянул на станцию за окном с удивлением – настолько дико показалась её видеть после картин каменного леса, которые только что проходили перед его внутренним взором.

–      Дорогу на Дальний Мыс знали все – дорога как дорога, мыс как мыс, поэтому рассказам Одноглазого Волка о многодневных скитаниях никто не поверил. – Дед открыл глаза и теперь говорил совершенно буднично. – Но баллада о каменном лесе всем очень понравилась, и Одноглазого Волка начали просить сочинить что-нибудь ещё. Так он стал скальдом.

–      А Молоко Оленихи стала женой скальда? – с трудом проговорил Вася, потрясённый услышанным.

Дед покачал головой.

–      Какая у скальда жена? Что у неё за жизнь может быть? К тому же Одноглазый Волк не хотел больше видеть Молоко Оленихи и выгнал из дому. Говорят, она бросилась в море со скалы недалеко от дома Жирной Змеи.

–      А Одноглазый Волк?

–      Одноглазый Волк долгие годы бродил по разным странам, написал много песен, но баллада о каменном лесе оказалась самой лучшей – и единственной, которая дожила до нынешнего  времени.

–      Обалдеть, – недоверчиво улыбнулся Вася. – А вы… Простите, как вас звать?

Мужчина пожал плечами.

–      Да как назвал, так и зови – Дед.

–      Скажи… Скажите, Дед, вы-то откуда это знаете?

Дед снова пожал плечами.

–      Знаю.

–      Стоп. Как эта баллада оказалась у рокеров? – продолжал расспрашивать Вася, которого спокойствие собеседника почему-то заставило поверить в услышанное. –  Она что, в каком-то учебнике истории была? Или в сборнике баллад или сказок? Как она доехала до «Чёрного кокаина»?

–      Вот это мне и самому интересно,  – ответил Дед, пристально глядя Васе в глаза. – Баллада была написана на древнедатском языке, который давно считается мёртвым. Сохранился только один вариант текста – записанный рунами на берёзовой дощечке. Дощечка и приблизительный перевод на латынь до сих пор хранятся в Ватикане, текст печатался один раз в начале девятнадцатого века в специальном издании о языческом искусстве, и вдруг всплывает в конце двадцатого века на Каховском рок-фестивале. Причём, судя по некоторым речевым оборотам, на русский баллада была переведена непосредственно с древнедатского, а не с латыни.

 Вася несколько раз моргнул.

–      Вы что, знаете древнедатский?

–      Знаю, – коротко ответил Дед, и Вася снова понял, что Дед говорит правду.

–      Так это вы её перевели?

–      В том-то и дело, что нет.

–      Кто же тогда?

–      Вот это мы с тобой и выясним, – сказал Дед, снова внимательно посмотрев Васе в глаза.

–      Мы? – изумился Вася. – Мы? Зачем?

–      Нужно, – веско ответил Дед.

–      А без меня нельзя? – Вася никак не успевал за быстрыми переменами в разговоре.

–      Нельзя, – ответил Дед. – К сожалению. Сам бы я быстрее управился.

–      Что мне делать? Что я могу придумать?

–      Ничего, – Дед в третий раз внимательно посмотрел Васе в глаза. – Не беспокойся, всё давно уже придумано. Пока что ждём.

Вася вдруг почувствовал, что сердце сдавила тоска.

–      А долго ждать?

–      Уже нет, – сказал Дед и вдруг улыбнулся. – Уже немного. Тем более в сравнении с тем, что уже пришлось прождать.

У Васи закружилась голова.

–      Но что дальше-то? Я могу хоть чем-то помочь?

Дед помолчал минуту, потом заговорил.

–      Дальше у тебя на некоторое время всё вернётся на круги своя. Но если совсем скучно ждать, начни собирать себя во снах.

–      Как это?

–      Начни записывать сны, почитай литературу, её сейчас масса. Для начала рекомендую Джона Кехо и Стивена Лаберже.

–      А потом? – быстро спросил Вася, судорожно записывая на ладони фамилии авторов.

–      Потом разберёшься, ум у тебя острый. Причём я это говорю не в качестве комплимента. Правда, чем острее скальпель, тем сильнее им можно порезаться.

Васе стало страшно.

–      А вдруг буду делать что-то не так? Вдруг ошибусь? Сверну на неверный путь?

Дед усмехнулся.

–      С какого верного пути ты собрался свернуть на какой неверный? Ты думаешь, здесь много путей, особенно у тебя? На самом-то деле выбора практически нет – когда оказываешься во мраке, идёшь к самому светлому месту, затем к следующему и так дальше. Вот так, от фонаря к фонарю, может, и выйдешь из своего каменного леса.

–      А баллады нужно писать? – попытался пошутить Вася.

–      Пиши, если хочешь.

Вася вдруг почувствовал, что сейчас разговор закончится и собеседник выйдет на ближайшей станции.

–      А мы с вами ещё увидимся? – быстро спросил Вася.

–      Увидимся, – уверенно сказал Дед.

–      А как я Вас найду?

–      Никак. Я сам тебя найду, когда время придёт. Ты пока развлекайся.